Моцны - интернет-портал > Творит > Отпечатки > ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

 

ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

О том, что терять легко и с чем расстаться сложно, о гибкости и несгибаемости с историком, поэтом, правозащитником ДМИТРИЕМ ДРОЗДОМ размышляла Светлана Луговцова.
Фото: Дмитрий Дрозд.

ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

Дмитрий, рада встрече! Я воспринимаю людей образами, и когда думаю о тебе, то вижу слово «несгибаемость». Ты сам считаешь себя несгибаемым человеком?
Ой, нет. Это точно не про меня. Я очень гибкий.

Да ну! А в чем это проявляется?
В том, например, что когда в 2011 году мне предложили написать прошение о помиловании, я это сделал. Мне реально надоело сидеть в тюрьме. А были люди, которые ничего не подписали, хотя им это не просто предлагали, но и оказывали давление. Я не герой и не боец. Сам этот образ, эта роль мне не нравится, как и роль некоего нравственного ориентира. Это точно не обо мне.

Аааа…(задумчиво). Вот у тебя какая планка. О таком выборе даже думать не хочется.
У меня есть какие-то установки, которые меня сдерживают, не позволяют быть ещё гибче. И жизненные испытания показали, что до какого момента я могу сказать «нет» даже в очень серьёзных условиях. Например, бумагу о сотрудничестве с КГБ я бы не подписал, или, по крайней мере, чекистам пришлось бы очень постараться, чтобы я это сделал. Но таких неприличных предложений ко мне и не поступало. В вопросе же с помилованием я решал только свою судьбу, и  мне удалось  сделать это в приемлемой для меня форме. Я сразу оговорил, что свою вину не признал и не признаю. Мне ответили, что можно и без этого.

Дмитрий Дрозд / Зьміцер Дрозд

Тебе трудно просить о помощи? Для себя, не для  других?
Трудно, для меня это ситуация неприятная. Мне проще одолжить деньги. Когда я собирал средства по краудфандингу для издания книги «Таямніцы Дуніна-Марцінкевіча», то каждый день выставлял посты на Фейсбук, чтобы завлекать людей, просить их вложиться. Сбор прошел удачно, но я не хотел бы повторять этот опыт именно из-за ощущения, что ты что-то выпрашиваешь.

Какая сумма была собрана?
5 тысяч рублей.

Много людей поучаствовало?
Около 100 человек, и я каждому очень благодарен. По большому счету всё решили несколько крупных взносов от настоящих меценатов, кто всегда поддерживает белорусские проекты.

Но ведь краундфандинг — не благотворительность. Это предоплата. Ты берёшь у человека деньги за ещё не созданный продукт. И ты этот продукт создал, причем продукт качественный. Почему же ты не считаешь опыт удачным?
Да, книга вышла. Но месяц, в течение которого я собирал деньги, всем надоедал своими постами: «Дайте денег», «Купите книжку», — для меня выглядел как назойливое попрошайничество и отнял много сил.

Дмитрий Дрозд / Зьміцер Дрозд

Дмитрий, мне твоя мысль очень близка. НО… Мы вышли из условных Шабанов, где мечтой была детская железная дорога. А ведем себя как принцы крови. Почему?
Сама идея краудфандинга мне нравится, и я вижу много успешных примеров её реализации. Но лично для меня это стало испытанием. Может быть, это моя гордыня?

Меня потрясла история ЗАХАРА КУДИНА. Молодой талантливый художник покончил с собой. Одна из очевидных причин — абсолютная невостребованность и вытекающее из неё безденежье. Не представляю, как себя должен чувствовать папа, который не может купить ребенку подарок на Новый год. Вернее, сейчас понятно, как он себя чувствовал. Что надо делать нам, обществу, чтобы такие ситуации не повторялись?
Думаю, проблема в том, что люди часто не представляют, как живут другие, даже их друзья. Знаю, например, что я для кого-то  — предмет зависти. Иногда про меня что-то напишут, и я сам себе завидую: как я живу на какие-то гранты, гонорары за выпущенные книги. Люди не представляют, что мой бюджет может составлять 100 долларов, что можно жить в этих пределах.

Я думаю, авторы книг часто становятся «жертвами» ещё советских установок. В Советском Союзе книги иногда выходили тиражом 100 тысяч экземпляров. Издание одной книги могло обеспечить автора на полжизни. Но сейчас многие книжки выходят тиражом 100, даже 50 экземпляров. Они никогда не смогут окупиться. Когда у тебя  готов текст (в моем случае на него ушло четыре года архивных поисков), необходимо прийти в издательство, внести 6 тысяч рублей, как за «Таямніцы Дуніна-Марцінкевіча», а потом годами возвращать эти деньги. Даже если я смогу окупить книгу за пять лет, я не могу за это время собрать деньги, чтобы издать следующую. Очень смешно, когда один товарищ, увидев, что у меня вышла книга, написал что-то вроде: «О, у тебя вышла книга – одолжи денег!». Как правило, авторы для издания своих книг отдают последнее или, как в моем случае, влазят в долги.

Дмитрий Дрозд / Зьміцер Дрозд
Станислав Шушкевич
2010 год. Станислав Шушкевич, Дмитрий Дрозд, Оксана Версоцкая и Максим Винярский.

Научи, как прожить за 100 долларов в месяц?

Скромность в быту и уверенность в том, что если деньги закончатся сегодня, то они обязательно появятся завтра.

Например, кто-то купит мою книгу, придёт гонорар за прошлогоднюю статью. А так — дырявые ботинки, заношенные рубашки… Но всё это цена того, что я не работаю на кого-то и делаю то, что мне нравится: сижу днями в архивах, пишу статьи и книги. Главное, что у сына есть всё необходимое, а я могу жить и так.

Пункт про скромность мне не очень нравится. Зато про уверенность поражает — степень твоего доверия миру, вселенной очень высока. Что это: врожденная вера в себя или такому доверию можно научиться?
Я не верю в существование Бога, тем более, такого Бога, которого бы волновала наша судьба. Меня серьёзно удручает постепенное скатывание нашего общества в религиозность. Но если исходить из лучшего определения религии, что это опиум для народа, то надо понимать, что опиум — это и обезболивающее. Как для человека, так и для общества. Я уверен, что в здоровом обществе потребность в религии, с трудом преодолевая инерцию традиции и воспитания, постепенно падает, сокращаясь до каких-то частных случаев. Но это явно не о нашей нынешней жизни. Кроме того, религия — это чей-то бизнес, его раскручивают, рекламируют, продают под этикеткой духовности.

Дмитрий Дрозд / Зьміцер Дрозд

Дмитрий, мы познакомились под занавес 2019 года благодаря Дунину-Марцинкевичу. Твое исследование о классике белорусской литературы произвело на меня СИЛЬНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ. Скажу иначе: я забыла, что книги могут производить настолько сильное впечатление. Откуда возник интерес к этой теме? Будет ли продолжение?
После освобождения в августе 2011 г., я заинтересовался историей минского тюремного замка, где находился в заключении. В одном из дел о побегах встретилась фамилия Марцинкевич. Я стал уточнять и разобрался, что речь идет о знаменитом  авторе «Пинской шляхты». Факт его заключения в минской тюрьме в 1835 г. был никому неизвестен. Потом я нашел ещё один документ, и ещё один и в какой-то момент понял, что о реальной жизни классика белорусской литературы, его отце и матери, брате и сестрах мы знаем процентов десять.

На самом деле, эта работа задумывалась как пенталогия, пять книг. Большой материал собран для второй книги с рабочим названием «Падроблена Дуніным-Марцінкевічам». Есть интересный материал для книги о разных ветвях рода Марцинкевичей, как они приписывались к утвержденному в дворянстве роду, обменивались между собой документами. На мой взгляд, было бы интересно подготовить исследование о служебной биографии Винцента. Как правило, историки и литературоведы занимались его творчеством, судьбой его произведений, антиправительственной деятельностью. Никто не интересовался служебной биографией. Не был даже найден его формулярный список [сейчас список опубликован в монографии Д. Дрозда — С.Л.].

Ты можешь написать книгу о служебной биографии Дунина-Марцинкевича?!
Думаю, да.

Я её уже жду. Когда на это можно надеяться?
Опыт «Таямніц» показывает, что, скорее всего, я не рискну заниматься продолжением. Говорить о финансовом успехе проекта не приходится. Может быть, не совсем удачным оказался выбор героя.

Интерес к белорусским классикам у большинства стойко отбивают ещё в школе.

Может быть, повлияло издание книги на белорусском языке, что очень серьезно сужает круг покупателей, чтобы кто об этом не говорил. Хотя, возможно, Дунин-Марцинкевич не будет интересен на русском и на польском языках, т.е. низкий спрос определяется слабым интересом к этой личности. В любом случае, пока я займусь другими темами.

«Таямніцы Дуніна-Марцінкевіча»

А какова цена вопроса?
Где-то 6 тысяч рублей для книги, если ориентироваться на объем и тираж «Таямніц». И если не считать 4 года жизни и расходов на сканирование документов, переезды в иностранные архивы или оплату поисков в них наёмных исследователей.

Ты долгое время работал в Москве? Почему вернулся?
Я уехал в 2002 г. и окончательно вернулся в 2009-м. Я не видел там своего будущего. В Москве я работал фотографом, дизайнером, неплохо зарабатывал. Мне хватало средств, чтобы заниматься тем, что я люблю: фотографировать, путешествовать, иногда покупать предметы антиквариата. У меня была замечательна девушка, с которой мы любили другу друга. Эти семь лет для меня — плодотворный творческий период, я написал много стихов.

И где в твоем рассказе «отсутствие будущего»? Звучит как сладкий сон: оплачиваемая работа, взаимная любовь, искусство фотографии, поэзия, путешествия.

Скажу иначе, видимо, то будущее, которое было возможно в Москве, меня не устраивало.

Наверное, я человек больших амбиций, отчасти даже тщеславия, который предполагал, что способен в жизни на что-то большее, чем делать фото на документы. Как только вернулся домой, активно занялся своей первой книгой «Землевладельцы Минской губернии, 1861―1900», она вышла в 2010 году. До сих пор это одна из самых удачных и востребованных моих книг.

Ты вернулся на родину, которая приготовила для тебя не только приятные сюрпризы. Что для тебя Родина? Как ты её ощущаешь? Миллионы людей в мире живут без неё и прекрасно себя чувствуют. Быть привязанным к родным пенатам нынче «не в тренде».
Я довольно долго прожил за пределами Беларуси: семь лет в Москве и год в Варшаве. Мне близко высказывание Елены Рерих, что нужно так путешествовать, чтобы исчезло само понятие родины. Вместе с тем, Москва мне «не зашла» изначально, я чувствовал это даже на подсознательном уровне: не запоминал названия улиц, номера автобусных маршрутов… В Варшаве мне очень понравилось. Я год учился в Варшавском университете. С удовольствием работал в историческом архиве. И всё-таки я очень привязан к Минску, может быть, не столько к Минску, как к его окрестностям. Очень люблю свои Дрозды, бродить на природе.

ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

Как ты думаешь, а ты Родине нужен?
Думаю, что я Родине не нужен, и не надо из этого делать трагедию.

Твоя книга о событиях 2010 г., пребывании в заключении «Бунт ботаников» потрясла меня своей искренностью. Страшно выносить личные переживания на суд публики?
Книга изначально писалась как дневник. Я просто документировал события, мысли, чувства. Когда потом кто-то на презентациях зачитывал части из моего дневника, я думал: «Бог мой! Зачем я это написал?» (смеётся).

Мы живём в обществе, где человек изначально играет роль, его ставят в какие-то рамки.

Мне часто кажется, что я шире установленных рамок и меня неправильно воспринимают. Этот дневник как раз не позволяет создать вокруг меня имидж героя, я там пишу о своих сомнениях, метаниях, волнениях. Я не играю роль. Я не политик, мне не надо сохранять имидж. Мне больше нравится, что я — фотограф, поэт, архивист. К политику мы предъявляем одни требования, к поэту другие. Поэтом быть выгоднее (улыбается).

"Бунт ботаников"
"Бунт батанікаў"

Если бы я писал эту книжку через год-два после освобождения, скорее всего, она была бы немного другая. Я бы точно в ней был больше похож на героя (смеется).

А чего в тюрьме тебе больше всего не хватало? Ты лишился одновременно таких простых, но таких важных вещей: свежего воздуха, теплого душа и т.п.

На самом деле, самое тяжелое в заключении, что ты не выбираешь людей, с которыми общаешься.

В жизни мы сами выбираем круг общения, и если человек нам не нравится, то стараемся встречи с ним максимально ограничить. В заключении ты не можешь этого сделать. Ты живешь иногда с людьми, с которыми в других условиях ни за что бы не общался. Они для тебя из другого мира, параллельного.

Я могу сказать, что когда в маленькой камере, вот такого приблизительно размера [речь идет о площади ок. 30 кв. м — С.Л.], нас собиралось 21–25 человек, но это была хорошая компания, мы не чувствовали дискомфорта. Нам было интересно, мы играли в домино, общались. Просто мужской клуб по интересам какой-то (смеется). Когда нет агрессии, есть человеческое отношение, юмор, ты хорошо себя чувствуешь.

Другими словами, когда в силу разных обстоятельств я общаюсь с неприятными мне людьми, я сама себя в камеру заключаю?
По существу, да.

Даааа… Дима, прямо одарил ты меня сегодня, благодарю! А с потерей чего ты неожиданно легко смирился?
С отсутствием Интернета, телевизора.

Я бы обратил внимание на другое, в тюрьме обостряется восприятие простых вещей, на которые в жизни ты не обратил бы никакого внимания. Например, когда в камере, кто-то  открывает банку кофе, ты вдруг чувствуешь невероятный запах кофе. Я даже не думал, что кофе может так пахнуть, что можно стоять над этой банкой и вдыхать аромат. Или, например, в апреле выходишь в маленький дворик и видишь пробившийся сквозь тюремный асфальт желтый одуванчик. Ты им любуешься бесконечно. Или просто смотришь на небо.

Все эти вещи описаны стократно, но это настолько сильные ощущения, что можно рассказывать о них снова и снова.

Или смотришь в щелку в камере и видишь, что на улице распускаются почки, и у тебя просто сердце разрывается от того, что эту весну ты не увидишь.

ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

Мы как-то по телевизору [в СИЗО был телевизор — С.Л.] смотрели банальный фильм про бандитов, которые сбежали из заключения и работали в пионерском лагере. Ты смотришь, вспоминаешь своё детство, свой лагерь и по лицу бежит скупая мужская слеза (смеется). Дома бы этот фильм я даже не включил.

«Страдание облагораживает, удовольствия разлагают».
Артур Шопенгауэр.

Чему-то подобному нас учили в школе: «Хочешь быть счастливым? Выучись сперва страдать» (И.С. Тургенев). Ты Шопенгауэра поддерживаешь? Точку зрения Тургенева разделяешь?
Страдание однозначно полезно для творчества. Ничего нет более вдохновляющего, чем страдание.

Что-то я не припомню, чтобы ты новый сборник стихов в тюрьме написал.
Я к тому моменту просто перестал писать, но если бы продолжал, то мог бы и новый сборник получиться. Несчастная любовь, например, гораздо более плодотворна, чем счастливая.

Я думаю, что страдание до какого-то момента тебя возвышает. Но для каждого человека есть уровень, когда становится невыносимо. Мы знаем пример Шаламова. Уровень его страданий был запредельно высок.  

Мне кажется, до какого-то предела можно терпеть, а дальше человек просто теряет человеческий облик.

ОТПЕЧАТОК: ДМИТРИЙ ДРОЗД

Что тебя радует? Каждый день.
Моя семья. Я получаю громадное удовольствие от общения с сыном. Я вообще счастлив, что у меня есть ребенок, я бы хотел и больше детей. Я получаю колоссальное удовольствие от работы в архиве, поиска новой информации. Знакомство с новым делом, особенно если ты его открываешь и видишь, что никто до тебя с ним не знакомился, — это просто таинство какое-то.

Ты совершаешь новые открытия, предсказать которые невозможно. Мне нравится исследовать, решать задачи. Может быть, потому меня так увлек Дунин-Марцинкевич, что я видел конкретные нерешенные задачи и хотел с ними справиться. Ощущение поиска тебя просто затягивает. Правда, когда надо собранный материал обработать, структурировать, начинается адский труд (улыбается).

Дмитрий, радости и здоровья тебе, твоей семье, малышу и, конечно, новых открытий!